[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Сначала выровнялись двигатели. Левый сбросил обороты, правый набрал, и вой перешёл в ровный, мощный гул, от которого задрожал корпус, но задрожал правильно, симметрично, как дрожит машина, которая снова слушается пилота.

— Тяга возвращается! — Фид с облегчением заорал из кабины. — Блок снят! Выравниваю!

Крен пошёл назад. Пол медленно вернулся в горизонталь, и незакреплённые ящики перестали ползти по салону, и гражданские, сбившиеся в кучу у правой переборки, начали расцеплять руки, которыми хватались друг за друга.

Алиса дотянулась до резервного пульта на левой стенке. Ударила ладонью по кнопке. Гидравлика створок аппарели заскрежетала, застонала, и искорёженные бронеплиты пошли навстречу друг другу, перемалывая застрявший обрубок когтя кетцалькоатля с хрустом дробимой кости.

Створки сомкнулись. Лязг. Щелчок запорного механизма.

Ледяной ветер отрезало, как выключателем.

В салоне наступила тишина. Не абсолютная, нет. Ровный гул турбин, мерное посвистывание вентиляции, тихие стоны раненых. Но после рёва ветра, грохота выстрелов и визга умирающих ящеров эта тишина ощущалась, как вата в ушах.

Парень с пневмотораксом дышал. Грудная клетка поднималась и опускалась, ровно, медленно, и трубка в дренажном разрезе пузырилась розовой пеной, но пузырилась тихо, лениво, как пузырится остывающий суп. Алиса сидела рядом с ним на полу, уронив руки на колени, и её плечи вздрагивали от мелкой, едва заметной дрожи.

Дюк стянул руки Киры за спиной пластиковой стяжкой. Затянул до щелчка. Кира лежала на животе, щекой к рифлёному полу, и молчала. Глаза открыты. Смотрела в стену. Лицо было каменным, начисто лишённым выражения. Профессионал, который провалил задание и теперь ждёт следующего хода.

Шнурок чихнул. Пороховая гарь и запах мицелиевой слизи всё ещё висели в воздухе, густые, прогорклые, и маленький троодон потряс головой, чихнул ещё раз и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. На его морде подсыхала кровь Киры, бурая, густая. Я машинально почесал его за гребнем.

Очень хороший мальчик.

Я снял ШАК с плеча Сашки. Осторожно, медленно, стараясь не задеть его ушибленную ключицу.

Сашка тяжело осел на пол, привалился спиной к переборке и начал растирать левое плечо правой рукой. На его грязном, измазанном чужой кровью и бетонной пылью лице появилась слабая, надломленная улыбка. Улыбка человека, который только что держал на своём костлявом плече двенадцатикилограммовый карабин во время выстрела и теперь пытается понять, не вывернуло ли ему руку из сустава.

Я сел рядом.

— Стрелять ты так и не научился, — сказал я, поворачивая к нему лицо без визора, со свежим порезом на щеке и пороховым ожогом на лбу. — Зато подставка из тебя отличная.

Сашка хрипло рассмеялся. Смех был тихим, коротким, с привкусом истерики и облегчения, и от этого смеха у меня что-то сжалось в груди, что-то, чему я не знал инженерного названия.

— Весь в тебя, старик, — сквозь смех ответил он.

Я хотел ответить. Хотел сказать… Но не мог. Не умел. Тридцать лет в сапёрном деле учат разминировать фугасы, а не собирать слова, когда горло перехвачено и глаза щиплет от пороховой гари.

Из кабины вышел Фид. Вытер пот со лба рукавом, оставив на загорелой коже грязную полосу. Его глаза были красными от напряжения, зрачки сужены. Он посмотрел на связанную Киру. На Дюка, сидевшего рядом с ней, как цепной пёс. На Кота, вжавшегося в угол. На Алису над раненым. На меня и Сашку у переборки.

— Командир. Автопилот на последне издыхании, иду преимущественно на ручном. Сбежал, чтобы доложить, — Фид вытер ладони о штаны. — Мы вышли из зоны глушилок. Нас сейчас начнут видеть радары Корпорации. Куда летим? На «Четвёрку»?

Я посмотрел на спасённых людей. Гражданских, которые сидели, лежали, стояли, прижавшись друг к другу, и их лица были серыми от пережитого, и в глазах ещё плескался ужас, но уже разбавленный робкой, осторожной надеждой. На бесценное Ядро в подсумке на бедре, маленькую чёрную сферу, за которую Синдикат послал крота, а Пастырь послал армию.

На связанную наёмницу, молчавшую с каменным лицом. На своего сына, растиравшего плечо, живого, сидящего рядом.

Надо бы нам в идеале вернуться на базу Корпорации. На «Восток-4», к майору Грише, к бетонным стенам и корпоративным протоколам. Сдать Ядро по описи. Написать рапорт. Пойти под трибунал за угнанный конвертоплан, за трупы СБшников в коллекторе, за десяток нарушений устава, каждое из которых тянуло на пожизненный запрет.

Отдать всё. Ядро, людей, себя. И надеяться, что та же Корпорация, которая списала «Восток-5» со всеми живыми, поступит по-честному.

«Надеяться»…

Однако Сапёры не надеются. Сапёры считают.

— Нет, — сказал я. — На базу нам путь закрыт. Ищи слепые зоны на радаре. Мы уходим в тень.

Глава 23

Облака ползли за бортом молочной мутью, и в салоне конвертоплана установилась та специфическая тишина, которая наступает после большого шторма, когда все живы, все устали и никто ещё не придумал, что сказать.

Гул турбин. Мерное посвистывание вентиляции. Тихое хныканье женщины из лаборантов, лежавшей на скамье, свернувшись калачиком, с закрытыми глазами.

Запах в салоне был густым: пороховая гарь, от которой першило в горле, мицелиевая слизь с её прелым грибным духом, кровь, подсыхающая на рифлёном полу, и озон от перегревшейся электроники щитка, в который впивался кабель Пастыря. Коктейль, от которого в мирное время вызывали бы токсикологов, но здесь на него никто не обращал внимания, потому что к запаху привыкаешь после первых двух вдохов, а на третьем он становится фоном, частью реальности, которую нет сил менять.

Алиса перевязывала раненого охранника, того самого, с пустыми глазами, и её руки двигались на автопилоте хирургической памяти, быстро, точно, не глядя, потому что взгляд был направлен совсем в другую сторону.

Я сидел на рифлёном полу, привалившись спиной к переборке, и держал Ядро в ладони. Кристаллизованная чёрная сфера, с мой кулак размером, пульсировала багровым светом в глубине. Тяжелее, чем должен быть камень такого размера. Плотность, которая не укладывалась в привычные категории минералогии. Хотя какая минералогия, когда речь идёт о биологическом процессоре, выращенном грибницей инопланетного сверхорганизма.

Напротив, в трёх метрах, на полу лежала Кира. Лицом вниз, руки стянуты за спиной пластиковой стяжкой, щека прижата к рифлёному металлу. Укус Шнурка на икре уже не кровоточил, засох бурой коркой между бронепластинами, и по тому, как Кира старалась не двигать правой ногой, было видно, что маленький троодон поработал на совесть.

Дюк сидел рядом на ящике, скрестив массивные руки на груди, и смотрел на неё сверху вниз с выражением человека, который охраняет ядовитую змею и точно знает, что если отвернётся, она укусит.

Сашка сидел справа от меня, привалившись